КАФЕДРА РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ТАРТУСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Vene kirjanduse õppetool, Lossi 3 – 232-233, Tartu, Eesti 51003
Тел.: (+372) 7375353 — заведующая отделением проф. Любовь Николаевна Киселева,
ljubov.kisseljova@ut.ee
Тел.: (+372) 737 5228 — специалист по учебной работе Мильви Кабер,
Lossi 3 – 225; milvi.kaber@ut.ee
сотрудники история деятельность фонд Зиминых издания докторантура учащимся и поступающим ссылки

«КАФЕДРА ПРИНАДЛЕЖИТ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ»*

Кафедра — слово греческое и обозначает сиденье или стул. К нему восходит немецкое «lehrstuhl» и его эстонская калька «õppetool», в русском же оно сохранилось в греческой огласовке. Толковый словарь приводит четыре значения слова «кафедра», одно из которых определяется так: «объединение преподавателей учебных дисциплин, относящихся к какой-либо одной отрасли науки (в высших учебных заведениях)». Однако многих выпускников отделения русской филологии Тартуского университета последних десятилетий такое определение вряд ли удовлетворит, потому что для них кафедра — отнюдь не в обиду другим — это кафедра, или кафедра русской литературы, которую все они привыкли связывать с именем Лотмана, или, точнее, Лотманoв, как сокращенно называли Юрия Михайловича Лотмана (или Юрмиха) и Зару Григорьевну Минц (или Зэгэ) вместе. Не то чтобы не было других преподавателей, «относящихся к той же отрасли науки», преподавателей любимых и почитаемых, но кaфедра в определенном тартуском кругу превратилась в мифологическое — даже не понятие, а — существо, и в качестве такового она может существовать только в единственном числе — кафедра Лотмана.

Кафедра имеет и свое пространство. Во времена для теперешнего поколения доисторические она располагалась в главном здании университета, но потом переехала в здание языков на улице Юликооли 18-а, на третий этаж, где в коридоре стоит мраморный Лермонтов, когда-то вызволенный Юрмихом из подвала — здесь предания расходятся — то ли главного здания, то ли бывшей университетской церкви, или нынешней семинарки.

То, что кафедра русской литературы является кафедрой Лотмана, закрепилось не только в студенческом сознании, но и в мировой филологической науке. Ю. М. Лотман прославил Тартуский университет и свою кафедру, и негласно она носит его имя.

Кафедра русской литературы была основана пятьдесят лет назад, в 1947 году, когда Ю. М. Лотман учился в Ленинградском университете, еще и не помышляя о том, что через несколько лет, а именно в 1950 г., окажется в городе Тарту, с которым будет связана вся его жизнь. «Самый дорогой для меня труд — кафедра, наш с Зарой Григорьевной совместный труд», — так он напишет 19 февраля 1993 г. в своем письме-завещании1.

В 1947 г. для образования кафедры не было, казалось бы, никаких оснований: имелся всего один преподаватель, он же заведующий, да и его то увольняли с работы, то сажали в лагеря. Но преподавателем этим был Вальмар Адамс, и он знал, что делал, когда добивался образования в Тартуском университете, впервые за всю его славную историю, кафедры русской литературы2. Решение оказалось прозорливым. Самому В. Адамсу удалось пробыть в роли заведующего немногим более двух лет (1947–1949); в 1955 г. он вернулся на кафедру, где проработал до 1974 г. Адамс был широко известен, правда не столько как академический ученый, сколько как эстонский поэт, прозаик и эссеист.

На посту заведующего Адамса сменил Борис Васильевич Правдин (1949–1954). Он преподавал русский язык и литературу в Тартуском университете с 1919 г. и много сделал для сохранения и развития русской филологии в Тарту. Однако в советский период, с точки зрения власть придержащих, его биография оказалась «запятнанной», и он имел все основания ждать ареста, что, конечно, не располагало ни к научной, ни к педагогической активности.

Начало кафедры следует отнести ко времени заведования Бориса Федоровича Егорова (1954–1960). Он, действительно, начал собирать кафедру, сплотив талантливых ученых, объединенных просветительским и научным пафосом (трудно подобрать более подходящее слово, способное определить настроение членов кафедры с середины 1950-х годов). В эти годы штатными преподавателями кафедры стали Ю. М. Лотман (1954–1980)3, С. Г. Исаков (1955–1992)4, З. Г. Минц (1956–1990), П. С. Рейфман (с 1959 г.)5, В. И. Беззубов (1960–1991)6. Об этой кафедре Ю. М. Лотман пишет в «Не-мемуарах»: «В Тарту сложилась небольшая, но интенсивно работавшая и постоянно обменивавшаяся дискуссиями на теоретические и историко-литературные темы, группа. Мы очень часто собирались и часами спорили <…> все это создавало у меня ощущение непрерывного счастья». Роль Б. Ф. Егорова в создании этой напряженно-творческой и, одновременно, дружеской и веселой атмосферы постоянно подчеркивали все «кафедралы» (как начали именовать себя члены кафедры)7.

С 1958 года начинается эпоха «тартуских изданий». Началось с издания одной серии Ученых записок Тартуского университета («Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение»), с 1964 г. к ним подключились еще две: «Труды по знаковым системам» и «Блоковский сборник», в 1963 г. началось издание сборников студенческих научных работ «Русская филология» и затем тезисов студенческих конференций8, не говоря об отдельных монографиях, сборниках материалов многочисленных конференций. Только указатели содержания изданий кафедры составляют целую книгу9. Об истории этих изданий можно было бы написать еще одну книгу, гораздо более увесистую, я же позволю себе здесь лишь маленькое отступление.

Подводя итог тридцатилетнему пути кафедральных изданий, Ю. М. Лотман писал: «Ученые записки» <…> это история кафедры, история научной мысли, история поиска. <…> Это органический путь науки, небольшого научного коллектива, воздух, которым дышат преподаватели и студенты. <…> путь наш 30-летний не был усыпан розами»10.

Далее Ю. М. рассказывает об уничтожении в 1984 г. всего тиража 645-го выпуска Ученых записок за упоминание имен Гумилева и Бердяева. А сколько было цензурных изъятий, задержек тиража. Об одной из них идет речь в письме Лотмана к Б. Ф. Егорову весной 1968 г.: «произошло скверное, но давно жданное событие — по звонку из Москвы цензура задержала готовый тираж «Трудов». На него наложен запрет (стукнул кто-то или что — еще неизвестно). В тартуской цензуре сами не знают, почему. <…> студенты сдали очень пороховой сборник, который уже печатается на ротапринте»11. Нет ни суеверия, ни преувеличения в словах Лотмана в «Не-мемуарах»: «Зара Григорьевна, Борис Федорович и я договорились о таком принципе: на каждый выпуск смотреть как на последний. Действительно, мы всегда исходили из возможности полного разгрома и ликвидации издания».

При тогдашней издательской технике на подготовку каждого тома тратились неимоверные усилия. Факультетская редколлегия требовала представления двух рецензий на каждую публикацию (при том, что в сборнике их бывало не менее десятка) и по две — на весь том. Добывание (или писание) рецензий и подписей под ними — это отдельный сюжет. Сейчас, в компьютерный век, смешно и грустно вспоминать, сколько раз приходилось перепечатывать на машинке одну и ту же страницу, т. к. страницы с большим количеством поправок типографии не принимали, а в ротапринтных изданиях вообще приходилось вручную заклеивать каждую опечатку12.

Все эти операции проделывались на кафедре, ибо университетская издательская группа никогда с таким объемом работы не справилась бы, и выхода каждого тома пришлось бы ждать не месяцы, а годы (так и происходило в 1980-е гг., когда печатание кафедральных сборников намеренно тормозилось руководителем издательства). Долгие годы основным кафедральным «корректором», и притом виртуозным, была Зара Григорьевна; недаром ее вспоминают в непременном окружении корректур и гранок. Затем образовалась «постоянно действующая», хоть и менявшаяся в составе, группа студентов и аспирантов, не только выпускавшая тезисы студенческих конференций, но и помогавшая в издании «взрослых» сборников13.

Конечно, засиживались на кафедре до поздней ночи, работая до одурения. Хохотали над забавными опечатками и ругали друг друга за их пропуски, бурно обсуждали только что прочитанные статьи, подвергая их нелицеприятной критике. Это создавало на кафедре обстановку подлинной коллегиальности, общего дела, веселого задора совместного труда преподавателей и студентов. Приятно отметить, что эта традиция не прервалась и поныне14.

Возвращаясь ко второй половине 1950-х – начале 1960-х гг., следует сказать, что тогдашние кафедралы во главе с Б. Ф. Егоровым создавали свою молодую кафедру как кафедру — академическую семью, живущую общими интересами. Вырабатывавшиеся научные концепции сразу же выносились на суд коллег и студенческой аудитории. Лекций, особенно у Лотманов, было фантастически много: «у меня 22 часа лекций в неделю и не может быть меньше, т. к. я не хочу, чтобы отделение заросло травой», — пишет Ю. М. в октябре 1962 г.15 Сами пройдя первоклассную филологическую школу в еще не до конца разгромленном Ленинградском университете 1940-х годов, они стремились каким- то образом компенсировать для своих студентов в Тарту отсутствие многих необходимых дисциплин и целых научных областей. Компенсировать своей убежденностью в силе научной мысли, интенсивностью поиска новых подходов и путей в литературоведении. С молодым энтузиазмом они создавали не только новую кафедру, но и новую науку — нетрадиционную историю литературы, а затем и семиотику16. В 1960 г., после переезда Б. Ф. Егорова в Ленинград, заведующим кафедрой русской литературы стал Юрий Михайлович Лотман. Собственно «лотмановский» период длился 17 лет — период расцвета и основных свершений.

19–29 августа 1964 г. в помещении университетской спортивной базы в Кяэрику состоялась первая Летняя школа по вторичным моделирующим системам. Это мудреное название было специально придумано математиком В. А. Успенским, чтобы отпугнуть академическое начальство. Начался героический период семиотического Sturm und Drang’a. Четыре Летних школы (1964, 1966, 1968, 1970) и одна «зимняя» (1974) давно прославлены во всем филологическом мире и вошли в легенду, тезисы, выходившие на ротапринте в количестве нескольких сотен экземпляров, переведены на все основные языки и растиражированы в разных странах, а о самих школах пишутся лирические и ностальгические воспоминания. Счастливая «встреча» на эстонской земле ведущих ученых Москвы и Ленинграда, состоявшаяся благодаря Лотману, положила начало Тартуско-Московской семиотической школе, принадлежность к которой до сих пор считается среди гуманитариев «знаком отличия»17.

«Юрий Михайлович не только понимал важность сплочения и объединения разных людей со своими собственными интересами <…> вокруг общего дела, но и верил в то, что возможно сделать это, <…> ради этого дела не раз жертвовал своими собственными интересами»18, — свидетельствует академик В. Н. Топоров, подчеркивая ведущую роль Лотмана «во всех тартуских инициативах». Хочется добавить, что те же жизненные и научные принципы образовали и кафедру Лотмана.

Кафедра жила исключительно интенсивной научной жизнью. Редкий месяц проходил без заседания кафедры или философского семинара с научным докладом. Почти ежегодно устраивались конференции или семинары, посвященные творчеству какого-нибудь писателя (обычно они приурочивались к юбилеям), а также студенческие конференции, с середины 1960-х годов становившиеся все более популярными. Постоянные их докладчики делались потом участниками Летних школ или других «больших» тартуских конференций. Это был один из продуктивных путей пополнения «тартуской школы», принадлежность к которой ощущали не только выпускники Тартуского университета.

С 1962 г., по инициативе З. Г. Минц, начались Блоковские конференции, сделавшие Тартуский университет центром по изучению русского символизма и русской литературы начала ХХ века, что так же, как и семиотические штудии, противопоставило Тарту советскому литературоведению. Проведение этих конференций стоило огромных усилий и огромных нервов. Достаточно зловеще звучат строки в письме Ю. М. Лотмана к Б. А. Успенскому в мае 1975 г. о «III блоковской»: «Только что окончилась Блоковская конференция, которая прошла насыщенно и интересно, но не без того-сего, а сейчас сразу же начинается большая проверка нашей кафедры, которая, видимо, задумана как генеральный разгром»19.

«Проверки» становятся лейтмотивом жизни кафедры с начала 1970-х годов и до конца советского периода. После обыска в доме Лотманов, учиненного КГБ зимой 1970 года, власти начинают старательно искать «компромат» на них и на кафедру. Из писем Ю. М. Лотмана: «Все полугодие комиссии следуют друг за другом, одна авторитетнее другой. Итог их, кажется, вполне удовлетворительный, если не считать, что я получил серьезный сердечный приступ» (28.IV.1972). В результате в 1977 г. Ю. М. пришлось подать заявление об уходе с заведования: «стало совсем невозможно с нашим начальством (устал переносить откровенное хамство)»20.

Официально перестав быть руководителем кафедры, Ю. М. Лотман продолжал оставаться ее внутренним лидером до конца дней, несмотря ни на какие последующие служебные перемещения. К кафедре Юрмих относился любовно и ревниво, она была его постоянной заботой и тревогой. Об этом красноречиво свидетельствует письмо ко мне, написанное 1.Х.1984 г. во время очередной «проверки», по дороге в Венгрию, куда Ю. М. ехал на конференцию: « <…> пишу от непокидающего меня острого чувства дезертирства: умом, конечно, понимаю, что отменить оформленную поездку в Венгрию было невозможно и, главное, ничем бы ни тебе, ни кафедре не помогло. Но душой все же чувствую себя виноватым: сам удрал, а вам-то каково! От этого чувства и написал (вернее наговорил) тебе через Алешу дурацкую телефонограмму, хотя понимаю, что все это ты и так знаешь. Как мы проморгали книгу протоколов. Ужас берет при мысли, что там могли понаписать наши игривые лаборанты. Хорошо бы отыграться на научной работе. Если еще есть время, надо взять в Научном отделе хорошо оформленный экземпляр научных отчетов (на кафедре они, вероятно, в хаотическом состоянии) и все перфокарты + мои — и вывалить им на стол. Все же надеюсь, что по качеству научной, учебной и методической работы больших придирок сделать нельзя <…> Все время думаю о вас и кляну себя: ведь мог же я догадаться о протокольной книге. <…> Надеюсь, что посещение лекций + научная работа их смягчит. Вообще же впечатление от них такое же, как и у них от нас. Ужасно досадно на себя. Ну да Бог милостив — все пройдет. <…> Я пришлю тебе венгерский адрес и обязательно напиши в понятной форме о ваших делах — иначе не найду себе места от беспокойства».

Однако более, чем административно-политических преследований, Юрмих боялся для кафедры разрушения «дружеских связей, которые были основой организации кафедры, ее фундаментом», предупреждая в своем письме-завещании 19.02.1993 г.: «Кафедра принадлежит истории культуры, разрушать ее тяжкий грех».

Имеет ли право нынешняя — снова, как когда-то, молодая — кафедра русской литературы, состоящая из выпускников Тартуского университета, именовать себя кафедрой Лотмана? В историческом смысле — да, но — по отношению к сегодняшнему и завтрашнему дню?

С падением «железного занавеса» у кафедры открылись невиданные прежде возможности для научных контактов с западной наукой. С конца 1980-х образовались постоянные связи с Хельсинкским, Бергамским, Килским, Стокгольмским университетами, продолжаются интенсивные контакты с учеными Москвы и Петербурга. В Тарту по-прежнему проводятся конференции, издаются книги, защищаются диссертации, сюда по-прежнему приезжают авторитетные ученые с курсами лекций и пока остаются довольны тартуской аудиторией.

Все так, но сумеет ли кафедра до конца сохранить дух веселого братства, тот дух «преданности науке, а также — взаимной дружбы, невозможной в политическом коллективе и необходимой в научном», о котором Лотман писал из Мюнхена, обращаясь к кафедре в критическую для себя минуту, накануне операции в июле 1989 г.? Не нам судить, и — время покажет. Одно мы знаем твердо: «Кафедра принадлежит истории культуры».

ЛЮБОВЬ КИСЕЛЕВА, ординарный профессор по русской литературе.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Ю. М. Лотман. Письма. 1940–1993. М., 1997. С. 360.

2 В императорском Дерптском-Юрьевском и затем в эстонском Тартуском университете русскую словесность преподавали профессора русского языка и/или славянского языкознания.

3 Ю. М. Лотман, получивший в 1950 г. штатное место в Учительском институте, сразу же стал преподавать и в университете, поэтому временем его работы в Тартуском университете следует считать 1950–1993 гг. В 1980 г. он был переведен на кафедру теории литературы, а затем зарубежной литературы, потом — семиотики, но до конца дней имел нагрузку исключительно по кафедре литературы и сам считал себя ее членом, несмотря ни на какие административные перемещения.

4 В 1992 г. С. Г. Исаков, заведовавший кафедрой в 1980–1992 гг. и много сделавший для сохранения кафедры в так называемые застойные годы, перешел на вновь воссозданную кафедру славянской филологии.

5 И З. Г. Минц, и П. С. Рейфман, будучи преподавателями Учительского института, до своего зачисления на штатное место работали в университете на почасовых основаниях. Почасовиками были и другие участники «молодой кафедры» (см. ниже воспоминания Л. Столовича); важную роль в ее истории сыграли также Я. С. Билинкис (1953–1955) и И. С. Правдина (1954–1956), покинувшие Тарту по житейским обстоятельствам.

6 В 1977–1980 гг. В. И. Беззубов заведовал кафедрой.

7 Надо сказать, что ведущий состав середины 1950-х гг. составлял основу кафедры до начала 1990-х. Следующее «пополнение» относится к 1960-м гг.: Т. Ф. Мурникова (1963–1974); И. А. Чернов (1966–1992; в 1983–86 гг. он замещал на посту заведующего уехавшего в Финляндию С. Г. Исакова; в 1992 г. перешел на созданное отделение семиотики вместе с П. Торопом, И. Аврамец, М. Лотманом); Е. В. Душечкина (1967–1977). «Пополнение» 1970-х: А. Э. Мальц, Л. Н. Киселева (с 1974), П. Х. Тороп (1976–1992), И. В. Душечкина (1977–1979), Л. И. Вольперт, И. А. Аврамец (1979–1992). В 1980–90-е гг. пришли на кафедру М. Б. Плюханова (1980–1994), О. Г. Костанди (1980–1988), Ю. К. Пярли (1983–1997), Л. Л. Пильд, Р. Г. Лейбов, Е. А. Погосян (с 1988), А. А. Данилевский (с 1990), М. Ю. Лотман (1991–1992), П. Г. Торопыгин (1993–1995). С 1980 г. работает в различных административных подразделениях Г. М. Пономарева (с 1993 — ст. научный сотрудник кафедры), с 1990 г. — Т. Д. Кузовкина (с 1997 — научный сотрудник кафедры). Большую роль сыграли в истории кафедры П. А. Руднев (1968–1972), Е. В. Петровская (1980–1981), А. М. Штейнгольд (1983–1985), работавшие временно, а также А. Ф. Белоусов (1970–1977), работавший по договору.

8 В них можно найти имена многих известных ныне ученых: Л. Флейшмана, Е. Тоддеса, Р. Тименчика, С. Гиндина, Е. Душечкиной, А. Рогинского, Г. Суперфина, М. Билинкиса, А. Лаврова, Г. Левинтона, А. Байбурина, К. Кумпан, И. Паперно, М. Плюхановой и многих-многих других.

9 См.: Труды по русской литературе и семиотике кафедры русской литературы Тартуского университета. 1958–1990. Тарту, 1991. 137 с. И, как говорится, история продолжается. В настоящее время готовится к печати третий том Новой серии «Трудов по русской и славянской филологии. Литературоведение», 14-ый «Блоковский сборник» и 9-ая «Русская филология».

10 География интеллигентности: Эскиз проблемы. Дискуссия в Тартуском университете // Литературная учеба. 1989. № 2. С. 11.

11 Ю. М. Лотман. Письма. С. 228.

12 Помню, каким облегчением было появление корректурных белил, когда лишнюю запятую можно было просто замазать, вместо того, чтобы заклеивать ее микроскопическим кусочком бумаги Это была настоящая издательская революция!

13 Организаторами и душой этой группы во второй половине 1960-х гг. были Анн Мальц и Гарик Суперфин. Анн Мальц затем фактически сменила З. Г. на посту «главного корректора с редакторскими функциями», что облегчило, но не сняло с З. Г. редакторского бремени: она вычитывала труды Ю. М., свои, своих многочисленных учеников, а также «Блоковские сборники», где являлась бессменным ответственным редактором.

14 О связях студентов с кафедрой свидетельствуют ежегодные «посвящения в студенты», где кафедральная жизнь становится предметом веселых пародий (см. в настоящем номере «Филогелос конференциальный»). Конечно, есть и более «серьезные» доказательства: более 700 дипломных сочинений, защищенных при кафедре за полвека (список составлен Г. М. Пономаревой и будет опубликован в «Трудах по русской и славянской филологии»), десятки диссертаций (см. ниже в разделе «Хроника научной жизни»), а также сборники студенческих научных работ.

15 Ю. М. Лотман. Письма. С. 146.

16 Сущность новой тогда науки семиотики разъясняет Ю. М. Лотман в статье «Люди и знаки» (1969), публикуемой в настоящем номере.

17 См.: Ю. М. Лотман и Тартуско-Московская семиотическая школа. М., 1994. С. 351.

18 Там же. С. 345.

19 Ю. М. Лотман. Письма. С. 561. На конференции, где было много острых докладов («того-сего»), прозвучали еще и воспоминания Н. И. Гаген-Торн о Вольфиле, которые потом цензура изъяла из «Блоковского сборника».

20 Ю. М. Лотман. Письма. С. 368 и 267. См. также С. 285 (ноябрь 1979 г.).


* Вышгород. 1998. № 3. С. 6–13.

Кафедра русской литературы Тартуского университета выражает свою глубокую признательность журналу «Вышгород» и лично его редактору Людмиле Францевне Глушковской за возможность подготовить настоящий номер журнала, что мы воспринимаем как щедрый подарок к юбилею кафедры.

сотрудники история деятельность фонд Зиминых издания докторантура учащимся и поступающим ссылки